«Сегодня из научной сферы ушли даже те ученые, которые говорили, что они вне политики»

Недавний День беларуской науки снова стал поводом для месседжей Лукашенко о «стратегическом ресурсе», «важнейшей опоре национальной экономики» и «сохранении интеллектуального потенциала нации».

Есть ли за этими речами хоть какая-то реальная основа, «Салiдарнасць» спросила у человека, который долгое время проработал в одной из научных лабораторий, принял участие в протестах 2020 года и вынужден был уехать из страны.

— Так как все-таки насчет сохранения интеллектуального потенциала нации? Сохраняют?

– Скажу так: в нашей сфере старались сохранять кадры. Работала либо молодежь, либо уже пожилые люди, у которых были должности, степени, звания. И разбрасываться учеными руководство никогда не хотело.

Однако, когда сильно давили «сверху», все-таки увольняли. Моя история – тому пример.

Меня задержали за участие в протестах 2020 года, сообщили об этом на работу, и я сначала получил выговор. Но этим дело не ограничилось, и спустя некоторое время меня уволили.  Хотя руководство все время металось, «переобуваясь на ходу»: они же не знали, что будет дальше. 

– Расходы на науку в 2026-м запланированы в бюджете в размере 0,28% от ВВП. По оценке аналитиков, этого крайне мало для развития науки, инновационной деятельности и практической отдачи от научных разработок.

— Насколько я понимаю, сегодня от научных лабораторий требуют прибыли. Однако это очень сложная история, ведь наука в первую очередь – это создание знаний, их передача и распространение.

И если перестать финансировать науку, потому что это не прибыльно, то в обозримом будущем у нас не будет тех же профессоров или доцентов, которые могли бы преподавать в университетах. Уже сейчас есть нехватка таких специалистов на университетских кафедрах.

Но каким-то чудом беларуским студентам все еще дают неплохие знания, и на фоне, например, европейцев они не чувствуют себя хуже, особенно в плане теоретической подготовки.

С практикой все гораздо сложнее. В Европе есть много компаний, куда студенту можно прийти и заниматься тем, что актуально. В Беларуси же нет системы взаимодействия науки и практики. Именно системы, потому что отдельные истории такого сотрудничества есть – как правило, благодаря энтузиазму отдельных людей. Но из этого не может быть выстроена система.

В результате у многих студентов нет понимания того, куда они могут пойти работать после окончания университета.

Скажем, человек блестяще учился, а потом пришел в какую-то лабораторию и увидел, как все там несовременно. Бывает, что лаборатория и занимается чем-нибудь интересным и что-то актуальное делает, но выглядит настолько непривлекательно, что тяжело согласиться на работу здесь.

Плюс проблема еще в том, что даже самые одаренные и успешные студенты, приходя работать, становятся младшими научными сотрудниками, и при всем желании руководства обеспечить их достойным зарплатами – это невыполнимая задача. Поэтому спустя какое-то время эти выпускники часто уходят на «смежную территорию»: в IT, где совсем другие зарплаты и возможности.

Есть в нашей сфере энтузиазм и самопожертвование, когда наука становится важнее материальных и статусных благ. Но таких людей немного, и все равно даже лучшие уходят.

— Какое влияние на беларускую науку оказали санкции?

— В первую очередь, это изоляция от мировой науки. Сотрудничество с зарубежными организациями прекратилось, и многие из них были закрыты на территории страны, например, Институт Гёте.

Или если раньше студентов мотивировали учить тот же английский, то сейчас вектор в другую сторону: власть понимает, что со знанием иностранных языков у молодых людей есть больше шансов уехать из страны.

Сегодня некоторые беларуские ученые пытаются взаимодействовать со своими европейскими коллегами или учреждениями, что называется, «ниже уровня радара».

То есть происходит такое неформальное общение, никто же постоянно не проверяет, кто и под какие санкции попал. Или какие-то старые связи остались на уровне дружбы, и ученые могут чем-то обмениваться.

Однако в изоляции от мира современная наука не может существовать.

— А каковы зарплаты ученых сегодня: я имею в виду не профессоров и академиков, а, например, младших научных сотрудников?

– Это зависит от лаборатории и направления деятельности. Есть лаборатории, где все относительно неплохо, хотя, как правило, и там сегодня дефицит кадров, а люди на этом направлении очень нужны, поэтому их приходится удерживать.

В лабораториях, которым повезло меньше, вообще могут платить сущие копейки: минимальная зарплата плюс, возможно, аспирантская стипендия, которую, когда я уезжал, подняли до 700 рублей. Возможно, сейчас она больше, но все равно это небольшие деньги. И в любом случае хорошо, когда эта стипендия не сама по себе, а к чему-то прибавлена. Тогда хоть как-то выжить можно.

Еще лаборатория может подрабатывать тем, что у нее могут быть какие-то заказы от предприятий. Но они прикладного характера, и к науке имеют опосредованное отношение. Например, исследование каких-то образцов продукции на оборудовании, которое есть в лаборатории.

Но есть еще расходы, которые делают нашу науку даже теоретически не прибыльной. Сотрудники, которые не занимаются собственно научной деятельностью, оплата коммунальных услуг (не по льготным тарифам) – и в итоге получается, что такие расходы могут составлять около 80% от прибыли.

И, конечно, тотальная зависимость от государства и степени твоей лояльности. Когда я участвовал в протестах 2020 года, мне руководство говорило: вот, ты этим занимаешься, а из-за тебя нам деньги не выделят.

— Общаетесь ли вы со своими бывшими коллегами, что они говорят о ситуации в целом, о своей работе?

– Общаюсь иногда, но они со мной очень осторожно разговаривают. Потому что им страшно, поскольку они говорят с человеком, за общение с которым могут наказать.

Многие уволились, даже те, кто говорил, что вне политики. Но и их политика коснулась тем не менее: усилился контроль, стало больше нервотрепки.

Научные организации всегда были под контролем чекистов, но сейчас он, видимо, значительно усилился, поэтому люди стараются уйти от этого. И много молодежи тоже ушло.

После 2020 года престиж научной сферы сильно упал, в том числе и престиж кандидатской степени. Я так понимаю, что в том числе и из-за проблем с лояльностью: чтобы добраться до защиты, эту самую лояльность нужно демонстрировать.

Власть, похоже, плохо понимает, как функционирует и развивается наука, и, если она думает, что с помощью приказов, давления, репрессий и контроля можно чего-то добиться, то это глубокое заблуждение. Но поскольку сегодня это основные инструменты государственного управления, то ситуация в научной сфере будет только ухудшаться.